Алла Николаевна Илиева: "Я все думаю, как я осталась живой…"

Compressed file

К 75-летию Великой Победы представительство Россотрудничества в Республике Болгарии продолжает публикацию воспоминаний ветеранов Великой Отечественной, и тех, кто работал для победы в тылу, тех, кто пережил блокаду Ленинграда, или перенес ребенком все тяготы той страшной войны. Воспоминания из книги "Мгновения ценою в жизнь", которая была издана Форумом "Болгария-Россия", газетой "Русия днес - Россия сегодня" при поддержке Посольства России в Болгарии. Сегодня в нашей публикации - очень трогательные и эмоциональные воспоминания Аллы Николаевны Илиевой, которая слишком рано узнала, что такое блокада и война.

Compressed file

«У детей, переживших войну, сколь бы юными они ни были, особая память. Всю жизнь перед их глазами стоят четкие картинки трагических событий, изменивших судьбу. Я родилась 10 сентября 1939 года в Ленинграде. К началу блокады мне было только два года, поэтому помнить о ней я не могла в силу своего возраста и, по словам очевидцев, очень тяжелого состояния.

К сожалению, я мало знаю о родителях, ведь мама умерла, когда мне было 9 лет, в столь юном возрасте дети не расспрашивают своих близких, а период был такой, что люди не хотели ничего вспоминать, надо было жить дальше. Мама, Моисеева Анна Яковлевна, приехала в Ленинград из деревни в 15 лет, работала на обувной фабрике.

Помню, что мама очень хорошо пела, она всегда была душой компании. Папа, Суриков Николай Васильевич, был профессиональным спортсменом, занимался борьбой.

В 1939 году он принимал участие в Русско-финской войне, был ранен, поэтому к началу Великой Отечественной у него была бронь, но он ушел на фронт добровольцем. Погиб в самом конце войны. Отца я совсем не помню, но знаю, что после ранения в 1939 году он уже не мог заниматься спортом, хотел поступить в медицинский институт и стать врачом. Я осуществила его мечту…

Наша семья жила в коммунальной квартире традиционного ленинградского дома-колодца, на первом этаже, куда солнце попадало очень редко. В комнате всегда было холодно, так как отсутствовало паровое отопление, и голодно, а этому сопутствовали болезни.

Производство на обувной фабрике во время войны было остановлено, но мама работала, что именно она делала, я, к сожалению, не знаю. Помню, она говорила, что каждый раз, возвращаясь с работы, не знала, застанет ли меня дома живой. За мной присматривали соседи по коммунальной квартире, которые не успели эвакуироваться, точнее, какая-то бабушка, она потом переехала к родственникам.

В блокадном Ленинграде часто бывало, что родственники переезжали в одну комнату или квартиру, чтобы как-то обогреваться. Я все время думаю о том, как я осталась живой? Как и в мирной жизни, мы все жили по-разному: одни в лучших условиях, другие в худших, некоторые даже блокады не почувствовали погибли при первых бомбежках. Может быть, дело в генетике, но, прежде всего, я обязана жизнью моей маме, которой тогда было около 24 лет.

В конце 1942 года нам удалось эвакуироваться в Казахстан, где вероятно, мы пробыли недолго, потом переехали в Сочи к моей тете (папиной сестре). Тетя раньше жила в Ленинградской области, закончила сельскохозяйственный институт. Во время войны скот гнали с севера на юг, чтобы не достался немцам, и моя тетя включилась в эту бригаду, так она и осталась на юге, в Сочи. Об этом периоде жизни у меня осталось одно воспоминание я играла на улице с детьми и мы постоянно грызли "лакомство" дуранду (жмых, получаемый после отжима растительного масла).

Мама с тетей работали в совхозе, в местечке Якорная Щель. Совхоз выращивал яблоки и виноград, весь урожай отправлялся на фронт. Я точно знаю, что на момент окончания войны мы все еще были на юге. Бабушка уже получила известие о смерти сына моего папы, но долго не верила, что он погиб. Между 1945-м и 1946-м годами мы вернулись в Ленинград. Ехали тяжело поезда были переполнены, даже на крышах вагонов были люди, матери кормили грудных детей хлебом, который предварительно жевали, на остановках все бежали за водой.

Ленинград произвел на меня очень тяжелое впечатление: серый город с разбитыми домами и заклеенными крест-накрест стеклами, на улицах много инвалидов. Мы с трудом попали в квартиру, так как многие жильцы еще не вернулись из эвакуации, а ключи были у домоуправа, все белье было поедено крысами, один раз, когда мама меня укладывала спать, крыса меня укусила за бровь. Было очень холодно, особенно вначале, так как вода, отопление и электричество были отключены. Потом вернулись соседи, печку топили по очереди, ходили друг к другу греться. Жили дружно. Помогали, делились тем, что было. Но кроме картошки и хлеба, я больше ничего не могу вспомнить из того, что мы ели. Беда объединяет.

Сейчас мирное время, мы живем в одном доме, а никого не знаем. Я очень хорошо помню послеблокадный период. Большая часть мужчин осталась на поле боя, все легло на плечи женщин, а нужно было много трудиться. Мама вернулась на работу, а я пошла в детский сад, потом в школу. Жили очень трудно. Повторюсь, что мы голодали не только во время войны, но и после. Мама в зарплату приносила домой леденцы. Мы, дети, намазывали хлеб подсолнечным маслом, солили и бежали на улицу. Мальчишки играли в войну, а девочки были медицинскими сестрами.

Во время войны мама сильно подорвала свое здоровье, но вместо того, чтобы лечиться, она продолжала работать, занималась партийной, профсоюзной деятельностью, была участником стахановского движения. Мамы не стало 15 января 1949 года.

Меня отправили в детский дом, точнее интернат, где я провела несколько лет. Ничего не могу сказать: в детском доме было тепло, кормили хорошо, было много кружков. Девочки были разного возраста, некоторым уже исполнилось 17 лет, но они все еще ходили в седьмой класс. У одних родители погибли, у других потерялись, что случалось часто во время войны. Дети были разных национальностей, что имело большое значение, так как в будущем вопросов национальности для нас уже не существовало. Я с удовольствием ходила на уроки танцев, даже мечтала стать балериной.

Старшие девочки много читали, а мы перенимали эту привычку. Я помню, что во втором классе пыталась прочитать "Тихий Дон" Шолохова, "Подросток" Достоевского. Директор детского дома была интеллигентной женщиной, она старалась к нам приглашать чтецов из театра, рассказывала об известных композиторах. В третьем классе мы уже начали учить иностранные языки, нашему классу достался немецкий. Учительница знала, что у нас особое отношение к немцам, поэтому никогда не заставляла зубрить язык, а рассказывала сказки Гофмана. На уроках музыки мы много говорили о Бетховене. В общем, нам прививали культуру, учили воспринимать все хорошее, тем самым гасили чувство ненависти к немцам.

 Оставшись без родителей и оказавшись в детском доме, я, с одной стороны, приобрела много хороших качеств ответственность, работоспособность, терпение, терпимость, сопричастность к другим, с другой стороны я потеряла не только многих близких, я не получила ласки, советов, мне все приходилось проходить самой.

После того, как детский дом был расформирован, я переехала к опекунам, которые хорошо знали нашу семью, так как мы жили в одном доме. Но одно дело ходить в гости, другое жить вместе, этого как раз у нас и не получилось, и я оказалась у своей тети. У нее была очень трудная жизнь: она потеряла мужа, троих детей, лишилась руки во время войны, несколько лет находилась в тяжелой депрессии. Тетя жила прошлым, а мне хотелось учиться, я так завидовала студентам! К тому моменту я уже закончила медицинское училище и работала медсестрой.

Я пошла на подготовительные курсы, а потом поступила в Ленинградский санитарно-гигиенический институт (прим. авт. в июне 1994 г. реорганизован в Санкт-Петербургскую государственную медицинскую академию им. И.И.Мечникова). Было, конечно, трудно, так как мне приходилось и учиться, и работать вечерами или в ночные смены. Иногда мне казалось, что у меня больше нет сил: у нас были сложные дисциплины, для изучения которых требуется много времени.

После окончания института я работала младшим научным сотрудником в Институте по профессиональным заболеваниям. Я понимала, что нужно учиться дальше, но почувствовала, что очень устала, пройдя через все трудности. К сожалению, я не реализовалась в той степени, в которой могла, если бы я росла в других условиях.

Потом я встретилась со своим будущим мужем, и вопрос о дальнейшей учебе отпал сам по себе. Муж находился в Ленинграде на специализации в Академии связи, а познакомились мы случайно на автобусной остановке. Позднее мы специально садились на тот самый 75-й маршрут, который решил нашу судьбу.

В Болгарию я приехала в 1970 году. Начинали жить трудно: у меня ничего не было, и у него ничего не было, приехала я сюда с одним чемоданчиком. Первое время работала в Институте по социальной гигиене, это как раз мой профиль. Потом перешла в Медицинское издательство, работала в качестве редактора. Мы переводили книги болгарских авторов, редактировали и передавали в Межкнигу (прим. авт. Международная книга). После начала демократических реформ из 100 человек коллектива осталось 16. В то время можно было рано выходить на пенсию, и по совету моего мужа в 52 года я стала пенсионеркой.

Мой муж, Симеон Николов Илиев, много для меня сделал. Он сформировал меня как личность, был для меня и мужем, и братом, и отцом. Очень любил Россию, знал русскую литературу даже лучше, чем я. Имел три высших образования закончил Высшее военное авиационное училище, Военную академию и физико-математический факультет Софийского университета, однако, был скромным человеком. Он очень сильно переживал разрыв России и Болгарии. День Победы я отмечала всегда. В Ленинграде, когда мама была еще жива, мы обязательно собирались у соседей, пели песни. Здесь, в Болгарии, этот праздник оставался одним из главных для нашей семьи, так как мой муж всегда воспринимал советские праздники, как свои. Особо трогательными были дни, когда к нам в гости из Ленинграда приезжала моя тетя, и мы, со слезами на глазах, вспоминали прошлое.  

Алла Николаевна Илиева